Культура
  |
КОНСТАНТИН АРБЕНИН Заходи
Построив свой дом на пороге Луны,
Живу без часов, без газет и без книг. Смотрю по ночам прошлогодние сны, Снотворное звёзд положив под язык. И лишь по утрам, когда лунный дождь Стучит по стеклу позабытый мотив, Я осознаю, что всё это - ложь, Но ты заходи... Но ты заходи - Мой дом за углом Этого дня. Тебе по пути, И, если будет не в лом, Навести меня. Но ты залетай - Мы будем пить чай В рождественской мгле. Я тоже зайду, Когда будет рай - И там у вас на Земле. Слеплю из огней большую свечу, Повешу над входом портреты друзей. Порву календарь - и буду жить, как хочу, Совсем не впрягаясь в напутствия дней. И мой граммофон, вращая диск лет, Поет мне о том, что уже позади. Но я сознаю, что всё это - бред, Но ты заходи... Но ты заходи - Мой дом за углом Этого дня. Мы с тобой посидим За лунным столом И помянем меня. Но ты залетай - Я ближе, чем край, Я - лишь точка в нуле. Я тоже зайду, Когда будит рай - И там у нас на Земле... Уходя – возвращайся
Уходя - возвращайся, всегда и везде,
По студёной воде, по горячим ветрам... Город будет скучать по твоей доброте, По твоей красоте и красивым делам, Город будет всех сравнивать только с тобой, Город будет всех мерить по меркам твоим, - Уходя - возвращайся, по льду и рекой... Допоём, доиграем и договорим. Уходя - возвращайся, везде и всегда, Прожигая года, поджигая мосты... Город будет скучать и встречать поезда, И ловить в каждой встречной родные черты. Уходя - возвращайся, созвездьям назло. Все дороги - узлом, но выводят - к тебе! Город будет все стрелы проверять на излом И искать твою звонкость в любой тетиве. Уходя - возвращайся, везде и всегда, Если будет беда и если будет успех... Пусть открыты тебе всей земли города, Но мой маленький город - уютнее всех. Уходя - возвращайся, всегда и везде, По студёной воде, по горячим ветрам... Город будет скучать по твоей доброте, По твоей красоте и красивым делам... ***
Завязал на время с прозой.
Развязал с поэзией. Говорят, что в малых дозах Сочинять полезнее. Говорят, что в малых формах Обнажать удобнее Философские платформы И тому подобное. Отложил большие вещи, Так сказать, на вырост. Пусть себе фонтаном хлещет Стихотворный вирус. Я ему сопротивляться Не намерен более. Не найти такого кляпа, Чтоб заткнул глаголенье. То щиплю словесный атом, То руду мечу свою. Мню себя Рабиндранатом И Тагором чувствую. И покуда в силе осень, Я стишками балуюсь. Напишу еще семь-восемь - Поостыну малость. Забудь меня внезапно
Забудь меня внезапно -
Наотмашь, сверху вниз. Грусти до послезавтра, А дальше - оттянись. И, тихо фанатея, Покинь мою мечту. Я сам себе идея, Сам Фикс и Паспарту. Сам Гофман, Гримм и Гауф, Сам Ганс и Христиан, Сам Фейертаг и Траум, Сам правда и обман... Дополнив гордый список Погашенных светил, Я твоё имя высек Под номером один. Забудь меня достойно - Без слёз и без обид. Я большего не стою. Я сам собой забыт. Мой Гоголь невменяем, Мой Кэрролл нелюдим. Мы грозы обоняем И звёздочки глядим. А по ночам приходят Вольтер и Честертон - И доводы приводят, Пускаясь в моветон... Конец моей цитаты - Венец твоей души. Мы оба виноваты, И оба хороши... Признав наш мир ошибкой, Топи его в вине. Забудь меня - с улыбкой. Оставь всю горечь мне. АННА АХМАТОВА ***
Я улыбаться перестала,
Морозный ветер губы студит, Одной надеждой меньше стало, Одною песней больше будет. И эту песню я невольно Отдам на смех и поруганье, Затем, что нестерпимо больно Душе любовное молчанье. ***
О тебе вспоминаю я редко
И твоей не пленяюсь судьбой, Но с души не стирается метка Незначительной встречи с тобой. Красный дом твой нарочно миную, Красный дом твой над мутной рекой, Но я знаю, что горько волную Твой пронизанный солнцем покой. Пусть не ты над моими устами Наклонялся, моля о любви, Пусть не ты золотыми стихами Обессмертил томленья мои,— Я над будущим тайно колдую, Если вечер совсем голубой, И предчувствую встречу вторую, Неизбежную встречу с тобой. ***
А я иду, где ничего не надо,
Где самый милый спутник — только тень, И веет ветер из глухого сада, А под ногой могильная ступень. ***
В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,
Светила нам только зловещая тьма, Свое бормотали арыки, И Азией пахли гвоздики. И мы проходили сквозь город чужой, Сквозь дымную песнь и полуночный зной,— Одни под созвездием Змея, Взглянуть друг на друга не смея. То мог быть Стамбул или даже Багдад, Но, увы! не Варшава, не Ленинград, И горькое это несходство Душило, как воздух сиротства. И чудилось: рядом шагают века, И в бубен незримая била рука, И звуки, как тайные знаки, Пред нами кружились во мраке. Мы были с тобою в таинственной мгле, Как будто бы шли по ничейной земле, Но месяц алмазной фелукой Вдруг выплыл над встречей-разлукой... И если вернется та ночь и к тебе В твоей для меня непонятной судьбе, Ты знай, что приснилась кому-то Священная эта минута. ***
Приходи на меня посмотреть.
Приходи. Я живая. Мне больно. Этих рук никому не согреть, Эти губы сказали: "Довольно!" Каждый вечер подносят к окну Мое кресло. Я вижу дороги. О, тебя ли, тебя ль упрекну За последнюю горечь тревоги! Не боюсь на земле ничего, В задыханьях тяжелых бледнея. Только ночи страшны оттого, Что глаза твои вижу во сне я. Петроград 1919
И мы забыли навсегда, Заключены в столице дикой, Озера, степи, города И зори родины великой. В кругу кровавом день и ночь Долит жестокая истома... Никто нам не хотел помочь За то, что мы остались дома, За то, что, город свой любя, А не крылатую свободу, Мы сохранили для себя Его дворцы, огонь и воду. Иная близится пора, Уж ветер смерти сердце студит, Но нам священный град Петра Невольным памятником будет. ***
Двадцать первое. Ночь. Понедельник.
Очертанья столицы во мгле. Сочинил же какой-то бездельник, Что бывает любовь на земле. И от лености или со скуки Все поверили, так и живут: Ждут свиданий, боятся разлуки И любовные песни поют. Но иным открывается тайна, И почиет на них тишина... Я на это наткнулась случайно И с тех пор все как будто больна. Реквием. Эпилог
Опять поминальный приблизился час.
Я вижу, я слышу, я чувствую вас:
И ту, что едва до окна довели,
И ту, что родимой не топчет земли,
И ту, что красивой тряхнув головой,
Сказала: "Сюда прихожу, как домой".
Хотелось бы всех поименно назвать,
Да отняли список, и негде узнать.
Для них соткала я широкий покров
Из бедных, у них же подслушанных слов.
О них вспоминаю всегда и везде,
О них не забуду и в новой беде,
И если зажмут мой измученный рот,
Которым кричит стомильонный народ,
Пусть так же они поминают меня
В канун моего поминального дня.
А если когда-нибудь в этой стране
Воздвигнуть задумают памятник мне,
Согласье на это даю торжество,
Но только с условьем - не ставить его
Ни около моря, где я родилась:
Последняя с морем разорвана связь,
Ни в царском саду у заветного пня,
Где тень безутешная ищет меня,
А здесь, где стояла я триста часов
И где для меня не открыли засов.
Затем, что и в смерти блаженной боюсь
Забыть громыхание черных марусь,
Забыть, как постылая хлопала дверь
И выла старуха, как раненый зверь.
И пусть с неподвижных и бронзовых век
Как слезы, струится подтаявший снег,
И голубь тюремный пусть гулит вдали,
И тихо идут по Неве корабли.
МИХАИЛ БАШАКОВ ***
Я хочу быть любимым героем
Тех, кто ищет "героя" в себе, Тех, кто даже убитые горем Не бросают проклятий судьбе. Над спиралью закрученной бездной,
Равновесие держа на ветру, Жизнь им кажется все же любезной, И страдания им по нутру. Чьим-то сердцем страдающим биться,
Ветром, плачущим нараспев, Я хотел бы еще раз родиться, Изумляюще не умерев. Я хочу быть любимым героем,
Бесконечно, безбрежно служить О любви тихо шепчущим морем, Не вобравшим ни капельки лжи. Время Уходит
Даль - там, где солнцем играет река,
И небо коснулось земли слегка, И новые сны нам несут облака, Спи пока... Время уходит... И каждая точка - дыра в иной мир,
И небо соткано из этих дыр, Оно, будто белого голубя, Ждет тебя ... А время уходит. Выбери любую из дальних звезд,
Ведь ты еще, наверное, не жил всерьез, И о тебе никто еще не пел с такой тоской, Милый мой... Время уходит. Пусть весело бьется звериный мотор,
Подвластен крылу небывалый простор, И море внизу, будто лужица, Кружится.... А время уходит... Оно отдается сиреной в ушах,
И вдруг цепенеет от страха душа, Но это всего только страх высоты, Глупый ты... Это время уходит... Тебя укачает на звездной волне,
Ты будешь доволен судьбою вполне, Пока вдруг тихонько не скрипнет дверь, Ты мне верь... Это время уходит. И вдруг почернеет обычный рассвет,
И красными пятнами множество лет, В которых ты спишь от зари до зари, Ну так выбери, а то время уходит... Счастье
Я пробью эти стены взглядом,
Я засыплю вам в окна ладони. Где написано, Боже правый, Мы хоть что-нибудь не уроним. Вытри мне, многолетке, сопли.
Где набраться нам веры и надежды? Где окончатся наши вопли? Я ищу, но ищу все реже... Попросился на нее взглянуть,
И не лень мне в свою же пялиться... И смотрел бы без обожания, Да боюсь, что глаза отвалятся. От крестов да от звездочек в муке
Лес на ящики зэки рубят. Отольются вам наши руки, У руля - вон кто жизнь не любит. Эй, скажи мне, ты откуда?
А по глазам тебе наши струны. Если ты не стоишь за правду, Повернись и уйди с трибуны! И в шершавых ладонях старухи
Утонул бы лицом в медовухе. Целовал бы как впервые У отца сапоги кирзые. А только вносят на свадьбу гроб -
Вот такие сегодня правила. Мол, целуй, новобрачный, лоб Той, где жизнь вас любить заставила. А если спросится, что есть счастье,
И зачем молодые любятся, Ты прислушайся сам за себя, Как поверишь, так и сбудется. Если счастье - то, что дают,
Значит, нам суждено на горе. Если все ж это - то, что мы строим, То у нас его будет море. Я не верю в святые дела,
Я не щупал гроб Господен. Ты, наверно, меня родила, Чтобы был я тебе инороден. Читающий На Ветру
Легкие будто бы пух одуванчиков,
Кружатся деньги - добыча обманщиков, С виду веселых, а в сердце скучающих, Времени ход под собою не чающих. Их зерна умрут, и побегами нежными,
Вечной любви все покроется сызнова, Воздуха жгучего ток тело режет мне, Вот уже кровь моя черная брызнула... Ведь я - читающий на ветру,
В мерцающем свете стихии Да, я - читающий на ветру Уходящей эпохи стихи. Смех познающего, смысл уходящего,
Мертвая азбука, след просвещенного. Золота выпью - напитка бодрящего. Я не люблю ничего упрощенного... И ветер не прост - в нем все лихо закручено,
Двойственность вечная, Terminus Аni. Мне же держать равновесие поручено, Я жизнь прожигающий вечно на грани... Ведь я читающий на ветру...
Несовершенных же тел всех целитель
Дует на мир, словно в блюдечко с чаем. Ценности вечные - все что хотите, Вот почему мы так часто скучаем. И Меркурий - Бог, что влюбленный трицефал,
Эту песенку смешную, между делом напевал, Он огонь и вода, он луна и серебро, Он и ангел в день суда, он и бес в ребро... А я читающий на ветру...
АЛЕКСАНДР БАШЛАЧЕВ Время Колокольчиков
Долго шли - зноем и морозами.
Все снесли - и остались вольными. Жрали снег с кашею березовой. И росли вровень с колокольнями. Если плач - не жалели соли мы.
Если пир - сахарного пряника. Звонари черными мозолями Рвали нерв медного динамика. Но с каждым днем времена меняются.
Купола растеряли золото. Звонари по миру слоняются. Колокола сбиты и расколоты. Что ж теперь ходим круг да около
На своем поле - как подпольщики? Если нам не отлили колокол, Значит, здесь - время колокольчиков. Ты звени, сердце под рубашкою!
Второпях - врассыпную вороны. Эй! Выводи коренных с пристяжкою И рванем на четыре стороны. Но сколько лет лошади не кованы,
Ни одно колесо не мазано.
Плетки нет. Седла разворованы.
И давно все узлы развязаны.
А на дожде - все дороги радугой!
Быть беде. Нынче нам до смеха ли?
Но если есть колокольчик под дугой,
Так, значит, все. Заряжай, поехали!
Загремим, засвистим, защелкаем!
Проберет до костей, до кончиков.
Эй! братва! Чуете печенками Грозный смех русских колокольчиков?
Век жуем матюги с молитвами.
Век живем - хоть шары нам выколи. Спим да пьем сутками и литрами. Не поем. Петь уже отвыкли. Долго ждем. Все ходили грязные.
Оттого сделались похожие, А под Дождем оказались разные. Большинство-то - честные, хорошие. И, пусть разбит батюшка Царь-колокол -
Мы пришли с гитарами. Ведь биг-бит, блюз и рок-н-ролл Околдовали нас первыми ударами. И в груди искры электричества.
Шапки в снег - и рваните звонче. Свистопляс - славное язычество. Я люблю время колокольчиков. На Жизнь Поэтов
Поэты живут. И должны оставаться живыми.
Пусть верит перу жизнь, как истина в черновике.
Поэты в миру оставляют великое имя,
Затем, что у всех на уме - у них на языке.
Но им все трудней быть иконой в размере оклада.
Там, где, судя по паспортам - всё по местам.
Дай Бог им пройти семь кругов беспокойного лада,
По чистым листам, где до времени - все по устам.
Поэт умывает слова, возводя их в приметы
Подняв свои полные ведра внимательных глаз.
Несчастная жизнь! Она до смерти любит поэта.
И за семерых отмеряет. И режет. Эх, раз, еще раз!
Как вольно им петь.И дышать полной грудью на ладан...
Святая вода на пустом киселе неживой.
Не плачьте, когда семь кругов беспокойного лада
Пойдут по воде над прекрасной шальной головой.
Пусть не ко двору эти ангелы чернорабочие.
Прорвется к перу то, что долго рубить и рубить топорам.
Поэты в миру после строк ставят знак кровоточия.
К ним Бог на порог. Но они верно имут свой срам.
Поэты идут до конца. И не смейте кричать им "Не надо!"
Ведь Бог... Он не врет, разбивая свои зеркала.
И вновь семь кругов беспокойного, звонкого лада
Глядят Ему в рот, разбегаясь калибром ствола.
Шатаясь от слез и от счастья смеясь под сурдинку,
Свой вечный допрос они снова выводят к кольцу.
В быту тяжелы. Но однако легки на поминках.
Вот тогда и поймем, что цветы им, конечно, к лицу.
Не верьте концу. Но не ждите иного расклада.
А что там было в пути? Эти женцины, метры, рубли...
Неважно, когда семь кругов беспокойного лада
Позволят идти, наконец, не касаясь земли.
Ну вот, ты - поэт... Еле-еле душа в черном теле.
Ты принял обет сделать выбор, ломая печать.
Мы можем простить всех, что пели не так, как умели.
Но тех, кто молчал, давайте не будем прощать.
Не жалко распять, для того, чтоб вернуться к Пилату.
Поэта не взять все одно ни тюрьмой, ни сумой.
Короткую жизнь. Пять, шесть, семь кругов беспокойного лада
Поэты идут. И уходят от нас на восьмой.
Ничего Не Случилось
Я сегодня устал. Стал сегодня послушным.
Но не нужно похвал равнодушных и скучных
И не стоит труда ваша праздная милость.
Что со мной? Ерунда... Ничего не случилось...
Цепи долгого сна неразрывны и прочны.
И в квадрате окна ночь сменяется ночью.
В этом медленном сне мне единой наградой
Всех лежачих камней пересохшая правда.
Мелко тлеет костер... Наконец я спокоен.
Пыль надежд моих стер я холодной рукою.
И заснул до утра. А наутро приснилось,
Все, что было вчера, да со мной не случилось.
***
Как ветра осенние подметали плаху
Солнце шло сторонкою, да время - стороной
И хотел я жить, да умирал да сослепу, со страху,
Потому, что я не знал, что ты со мной
Как ветра осенние заметали небо,
Плакали, тревожили облака.
Я не знал, как жить, ведь я еще не выпек хлеба,
А на губах не сохла капля молока.
Как ветра осенние да подули ближе.
Закружили голову - и ну давай кружить.
Ой-oй-oй, да я сумел бы выжить,
Если бы не было такой простой работой - жить.
Как ветры осенние жали - не жалели рожь.
Ведь тебя посеяли, чтоб ты пригодился.
Ведь совсем неважно, от чего помрешь,
Ведь куда важнее, для чего родился.
Как ветра осенние черной птицей голосили:
"А ты откуда взялся, богатырь-снегирь?"
Я хотел бы жить, жить и умереть в России,
Если б не было такой страны - Сибирь.
Как ветра осенние уносят мое семя.
Листья воскресения да с весточки - весны.
Я хочу дожить, хочу увидеть время,
Когда эти песни станут не нужны.
АЛЕКСАНДР БЛОК ***
Поэт в изгнаньи и в сомненьи
На перепутьи двух дорог. Ночные гаснут впечатленья, Восход и бледен и далек. Всё нет в прошедшем указанья, Чего желать, куда идти? И он в сомненьи и в изгнаньи Остановился на пути. Но уж в очах горят надежды, Едва доступные уму, Что день проснется, вскроет вежды, И даль привидится ему. ***
Похоронят, зароют глубоко,
Бедный холмик травой порастет, И услышим: далёко, высоко На земле где-то дождик идет. Ни о чем уж мы больше не спросим, Пробудясь от ленивого сна. Знаем: если не громко — там осень, Если бурно — там, значит, весна. Хорошо, что в дремотные звуки Не вступают восторг и тоска, Что от муки любви и разлуки Упасла гробовая доска. Торопиться не надо, уютно; Здесь, пожалуй, надумаем мы, Что под жизнью беспутной и путной Разумели людские умы. ***
Приближается звук. И, покорна щемящему звуку,
Молодеет душа. И во сне прижимаю к губам твою прежнюю руку, Не дыша. Снится - снова я мальчик, и снова любовник, И овраг, и бурьян. И в бурьяне - колючий шиповник, И вечерний туман. Сквозь цветы, и листы, и колючие ветки, я знаю, Старый дом глянет в сердце мое, Глянет небо опять, розовея от краю до краю, И окошко твое. Этот голос - он твой, и его непонятному звуку Жизнь и горе отдам, Хоть во сне, твою прежнюю милую руку Прижимая к губам. Голос В Тучах
Нас море примчало к земле одичалой В убогие кровы, к недолгому сну, А ветер крепчал, и над морем звучало, И было тревожно смотреть в глубину. Больным и усталым - нам было завидно, Что где-то в морях веселилась гроза, А ночь, как блудница, смотрела бесстыдно На темные лица, в больные глаза. Мы с ветром боролись и, брови нахмуря, Во мраке с трудом различали тропу... И вот, как посол нарастающей бури, Пророческий голос ударил в толпу. Мгновенным зигзагом на каменной круче Торжественный профиль нам брызнул в глаза, И в ясном разрыве испуганной тучи Веселую песню запела гроза: "Печальные люди, усталые люди, Проснитесь, узнайте, что радость близка! Туда, где моря запевают о чуде, Туда направляется свет маяка! Он рыщет, он ищет веселых открытий И зорким лучом стережет буруны, И с часу на час ожидает прибытий Больших кораблей из далекой страны! Смотрите, как ширятся полосы света, Как радостен бег закипающих пен! Как море ликует! Вы слышите - где-то - За ночью, за бурей - взыванье сирен!" Казалось, вверху разметались одежды, Гремящую даль осенила рука... И мы пробуждались для новой надежды, Мы знали: нежданная Радость близка!.. А там - горизонт разбудили зарницы, Как будто пылали вдали города, И к порту всю ночь, как багряные птицы, Летели, шипя и свистя, поезда. Гудел океан, и лохмотьями пены Швырялись моря на стволы маяков. Протяжной мольбой завывали сирены: Там буря настигла суда рыбаков. ***
3. Н. Гиппиус
Рожденные в года глухие Пути не помнят своего. Мы - дети страшных лет России - Забыть не в силах ничего. Испепеляющие годы! Безумья ль в вас, надежды ль весть? От дней войны, от дней свободы - Кровавый отсвет в лицах есть. Есть немота - то гул набата Заставил заградить уста. В сердцах, восторженных когда-то, Есть роковая пустота. И пусть над нашим смертным ложем Взовьется с криком воронье,- Те, кто достойней, Боже, Боже, Да узрят царствие твое! ***
Ты жил один! Друзей ты не искал
И не искал единоверцев. Ты острый нож безжалостно вонзал В открытое для счастья сердце. «Безумный друг! Ты мог бы счастлив быть!..» «Зачем? Средь бурного ненастья Мы, всё равно, не можем сохранить Неумирающего счастья!» ***
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет. Живи еще хоть четверть века - Все будет так. Исхода нет. Умрешь - начнешь опять сначала И повторится все, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь. ***
О, я хочу безумно жить:
Всё сущее - увековечить, Безличное - вочеловечить, Несбывшееся - воплотить! Пусть душит жизни сон тяжелый, Пусть задыхаюсь в этом сне,- Быть может, юноша весёлый В грядущем скажет обо мне: Простим угрюмство - разве это Сокрытый двигатель его? Он весь - дитя добра и света, Он весь - свободы торжество! ***
Я вышел в ночь - узнать, понять
Далекий шорох, близкий ропот, Несуществующих принять, Поверить в мнимый конский топот. Дорога, под луной бела, Казалось, полнилась шагами. Там только чья-то тень брела И опустилась за холмами. И слушал я - и услыхал: Среди дрожащих лунных пятен Далёко, звонко конь скакал, И легкий посвист был понятен. Но здесь, и дальше - ровный звук, И сердце медленно боролось, О, как понять, откуда стук, Откуда будет слышен голос? И вот, слышнее звон копыт, И белый конь ко мне несется... И стало ясно, кто молчит И на пустом седле смеется. Я вышел в ночь - узнать, понять Далекий шорох, близкий ропот, Несуществующих принять, Поверить в мнимый конский топот. ***
Когда толпа вокруг кумирам рукоплещет,
Свергает одного, другого создает, И для меня, слепого, где-то блещет Святой огонь и младости восход! К нему стремлюсь болезненной душою, Стремлюсь и рвусь, насколько хватит сил... Но, видно, я тяжелою тоскою Корабль надежды потопил! Затянут в бездну гибели сердечной, Я - равнодушный серый нелюдим... Толпа кричит - я хладен бесконечно, Толпа зовет - я нем и недвижим. ИОСИФ БРОДСКИЙ ***
Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать. Твой фасад темно-синий я впотьмах не найду. между выцветших линий на асфальт упаду. И душа, неустанно поспешая во тьму, промелькнет над мостами в петроградском дыму, и апрельская морось, над затылком снежок, и услышу я голос: - До свиданья, дружок. И увижу две жизни далеко за рекой, к равнодушной отчизне прижимаясь щекой. - словно девочки-сестры из непрожитых лет, выбегая на остров, машут мальчику вслед. ***
Теперь все чаще чувствую усталость,
все реже говорю о ней теперь, о, помыслов души моей кустарность, веселая и теплая артель. Каких ты птиц себе изобретаешь, кому их даришь или продаешь, и в современных гнездах обитаешь, и современным голосом поешь? Вернись, душа, и перышко мне вынь! Пускай о славе радио споет нам. Скажи, душа, как выглядела жизнь, как выглядела с птичьего полета? Покуда снег, как из небытия, кружит по незатейливым карнизам, рисуй о смерти, улица моя, а ты, о птица, вскрикивай о жизни. Вот я иду, а где-то ты летишь, уже не слыша сетований наших, вот я живу, а где-то ты кричишь и крыльями взволнованными машешь. Письма Римскому Другу
Нынче ветрено и волны с перехлестом.
Скоро осень, все изменится в округе.
Смена красок эти трогательней, Постум,
чем наряда перемена у подруги.
Дева тешит до известного предела --
дальше локтя не пойдешь или колена.
Сколь же радостней прекрасное вне тела:
ни объятье невозможно, ни измена!
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство.
Я сижу в своем саду, горит светильник.
Ни подруги, ни прислуги, ни знакомых.
Вместо слабых мира этого и сильных
лишь согласное гуденье насекомых.
Здесь лежит купец из Азии. Толковым
был купцом он – деловит, но незаметен.
Умер быстро: лихорадка. По торговым
он делам сюда приплыл, а не за этим.
Рядом с ним – легионер, под грубым кварцем.
Он в сражениях Империю прославил.
Сколько раз могли убить! А умер старцем
Даже здесь не существует, Постум, правил.
Пусть и вправду, Постум, курица не птица,
но с куриными мозгами хватишь горя.
Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции, у моря.
И от Цезаря подальше, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники -- ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
Этот ливень переждать с тобой, гетера,
Я согласен, но давай-ка без торговли:
Брать сестерций с покрывающего тела
Все равно, что дранку требовать у кровли.
Протекаю, говоришь? Но где же лужа?
Чтобы лужу яоставлял я, не бывало.
Вот найдешь себе какого-нибудь мужа,
Он и будет протекать на покрывало.
Вот и прожили мы больше половины.
Как сказал мне старый раб перед таверной:
"Мы, оглядываясь, видим лишь руины".
Взгляд, конечно, очень варварский, но верный.
Был в горах. Сейчас вожусь с большим букетом.
Разыщу большой кувшин, воды налью им…
Как там в Ливии, мой Постум, - или где там?
Неужели до сих пор еще воюем?
Помнишь, Постум, у наместника сестрица?
Худощавая, но с полными ногами.
Ты с ней спал еще… Недавно стала жрица.
Жрица, Постум, и общается с богами.
Приезжай, попьем вина, закусим хлебом.
Или сливами. Расскажешь мне известья.
Постелю тебе в саду под чистым небом
и скажу, как называются созвездья.
Постум, друг твой, любящий сложенье,
долг свой давний вычитанию заплатит.
Забери из-под подушки сбереженья,
там немного, но на похороны хватит.
Поезжай на вороной своей кобыле
в дом гетер под городскую нашу стену.
Дай им цену, за которую любили,
чтоб за ту же и оплакивали цену.
Зелень лавра, доходящая до дрожи.
Дверь распахнутая, пыльное оконце.
Стул покинутый, оставленное ложе.
Ткань, впитавшая полуденное солнце.
Понт шумит за темной изгородью пиний.
Чье-то судно с ветром борется у мыса.
На рассохшейся скамейке - Старший Плиний.
Дрозд щебечет в шевелюре кипариса.
С Видом На Море
И.Н.Медведевой
I
Октябрь. Море поутру
лежит щекой на волнорезе.
Стручки акаций на ветру,
как дождь на кровельном железе,
чечетку выбивают. Луч
светила, вставшего из моря,
скорей пронзителен, чем жгуч;
его пронзительности вторя,
на весла севшие гребцы
глядят на снежные зубцы.
II
Покуда храбрая рука
Зюйд-Веста, о незримых пальцах,
расчесывает облака,
в агавах взрывчатых и пальмах
производя переполох,
свершивший туалет без мыла
пророк, застигнутый врасплох
при сотворении кумира,
свой первый кофе пьет уже
на набережной в неглиже.
III
Потом он прыгает, крестясь,
в прибой, но в схватке рукопашной
он терпит крах. Обзаведясь
в киоске прессою вчерашней,
он размещается в одном
из алюминиевых кресел;
гниют баркасы кверху дном,
дымит на горизонте крейсер,
и сохнут водоросли на
затылке плоском валуна.
IV
Затем он покидает брег.
Он лезет в гору без усилий.
Он возвращается в ковчег
из олеандр и бугенвилей,
настолько сросшийся с горой,
что днище течь дает как будто,
когда сквозь заросли порой
внизу проглядывает бухта;
и стол стоит в ковчеге том,
давно покинутом скотом.
V
Перо. Чернильница. Жара.
И льнет линолеум к подошвам...
И речь бежит из-под пера
не о грядущем, но о прошлом;
затем что автор этих строк,
чьей проницательности беркут
мог позавидовать, пророк,
который нынче опровергнут,
утратив жажду прорицать,
на лире пробует бряцать.
VI
Приехать к морю в несезон,
помимо матерьяльных выгод,
имеет тот еще резон,
что это - временный, но выход
за скобки года, из ворот
тюрьмы. Посмеиваясь криво,
пусть Время взяток не берет -
Пространство, друг, сребролюбиво!
Орел двугривенника прав,
четыре времени поправ!
VII
Здесь виноградники с холма
бегут темно-зеленым туком.
Хозяйки белые дома
здесь топят розоватым буком.
Петух вечерний голосит.
Крутя замедленное сальто,
луна разбиться не грозит
о гладь щербатую асфальта:
ее и тьму других светил
залив бы с легкостью вместил.
VIII
Когда так много позади
всего, в особенности - горя,
поддержки чьей-нибудь не жди,
сядь в поезд, высадись у моря.
Оно обширнее. Оно
и глубже. Это превосходство -
не слишком радостное. Но
уж если чувствовать сиротство,
то лучше в тех местах, чей вид
волнует, нежели язвит.
***
Я всегда твердил, что судьба - игра.
Что зачем нам рыба, раз есть икра. Что готический стиль победит, как школа, как способность торчать, избежав укола. Я сижу у окна. За окном осина. Я любил немногих. Однако - сильно. Я считал, что лес - только часть полена. Что зачем вся дева, раз есть колено. Что, устав от поднятой веком пыли, русский глаз отдохнет на эстонском шпиле. Я сижу у окна. Я помыл посуду. Я был счастлив здесь, и уже не буду. Я писал, что в лампочке - ужас пола. Что любовь, как акт, лишена глагола. Что не знал Эвклид, что, сходя на конус, вещь обретает не ноль, но Хронос. Я сижу у окна. Вспоминаю юность. Улыбнусь порою, порой отплюнусь. Я сказал, что лист разрушает почку. И что семя, упавши в дурную почву, не дает побега; что луг с поляной есть пример рукоблудья, в Природе данный. Я сижу у окна, обхватив колени, в обществе собственной грузной тени. Моя песня была лишена мотива, но зато ее хором не спеть. Не диво, что в награду мне за такие речи своих ног никто не кладет на плечи. Я сижу у окна в темноте; как скорый, море гремит за волнистой шторой. Гражданин второсортной эпохи, гордо признаю я товаром второго сорта свои лучшие мысли и дням грядущим я дарю их как опыт борьбы с удушьем. Я сижу в темноте. И она не хуже в комнате, чем темнота снаружи. ***
Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке, жил у моря, играл в рулетку, обедал черт знает с кем во фраке. С высоты ледника я озирал полмира, трижды тонул, дважды бывал распорот. Бросил страну, что меня вскормила. Из забывших меня можно составить город. Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна, надевал на себя что сызнова входит в моду, сеял рожь, покрывал черной толью гумна и не пил только сухую воду. Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя, жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок. Позволял своим связкам все звуки, помимо воя; перешел на шепот. Теперь мне сорок. Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной. Только с горем я чувствую солидарность. Но пока мне рот не забили глиной, из него раздаваться будет лишь благодарность. ВЛАДИМИР ВЫСОЦКИЙ ***
А мы живём в мертвящей пустоте, —
Попробуй, надави — так брызнет гноем... И страх мертвящий заглушаем воем, И вечно первые, и люди, что в хвосте. И обязательное жертвоприношенье, Отцами нашими воспетое не раз, Печать поставило на наше поколенье, Лишило разума, и памяти, и глаз. И запах крови, многих веселя… Баллада О Любви
Когда вода Всемирного потопа
Вернулась вновь в границы берегов, Из пены уходящего потока На сушу тихо выбралась Любовь — И растворилась в воздухе до срока, А срока было — сорок сороков... И чудаки — ещё такие есть! — Вдыхают полной грудью эту смесь И ни наград не ждут, ни наказанья, И, думая, что дышат просто так, Они внезапно попадают в такт Такого же неровного дыханья. Только чувству, словно кораблю, Долго оставаться на плаву, Прежде чем узнать, что "я люблю" — То же, что "дышу" или "живу". И вдоволь будет странствий и скитаний: Страна Любви — великая страна! И с рыцарей своих для испытаний Всё строже станет спрашивать она: Потребует разлук и расстояний, Лишит покоя, отдыха и сна... Но вспять безумцев не поворотить — Они уже согласны заплатить: Любой ценой — и жизнью бы рискнули, — Чтобы не дать порвать, чтоб сохранить Волшебную невидимую нить, Которую меж ними протянули. Свежий ветер избранных пьянил, С ног сбивал, из мёртвых воскрешал, Потому что если не любил — Значит и не жил, и не дышал! Но многих захлебнувшихся любовью Не докричишься — сколько ни зови, Им счёт ведут молва и пустословье, Но этот счёт замешен на крови. А мы поставим свечи в изголовье Погибших от невиданной любви... Их голосам всегда сливаться в такт, И душам их дано бродить в цветах, И вечностью дышать в одно дыханье, И встретиться со вздохом на устах На хрупких переправах и мостах, На узких перекрёстках мирозданья. Я поля влюблённым постелю — Пусть поют во сне и наяву!.. Я дышу, и значит — я люблю! Я люблю, и значит — я живу! Баллада о Борьбе
Средь оплывших свечей и вечерних молитв,
Средь военных трофеев и мирных костров Жили книжные дети, не знавшие битв, Изнывая от мелких своих катастроф. Детям вечно досаден Их возраст и быт — И дрались мы до ссадин, До смертных обид, Но одежды латали Нам матери в срок — Мы же книги глотали, Пьянея от строк. Липли волосы нам на вспотевшие лбы, И сосало под ложечкой сладко от фраз, И кружил наши головы запах борьбы, Со страниц пожелтевших слетая на нас. И пытались постичь Мы, не знавшие войн, За воинственный клич Принимавшие вой, Тайну слова "приказ", Назначенье границ, Смысл атаки и лязг Боевых колесниц. А в кипящих котлах прежних боен и смут Столько пищи для маленьких наших мозгов! Мы на роли предателей, трусов, иуд В детских играх своих назначали врагов. И злодея следам Не давали остыть, И прекраснейших дам Обещали любить; И, друзей успокоив И ближних любя, Мы на роли героев Вводили себя. Только в грёзы нельзя насовсем убежать: Краткий век у забав — столько боли вокруг! Попытайся ладони у мёртвых разжать И оружье принять из натруженных рук. Испытай, завладев Ещё тёплым мечом И доспехи надев, — Что почём, что почём! Разберись, кто ты: трус Иль избранник судьбы — И попробуй на вкус Настоящей борьбы. И когда рядом рухнет израненный друг И над первой потерей ты взвоешь, скорбя, И когда ты без кожи останешься вдруг Оттого, что убили его — не тебя, Ты поймёшь, что узнал, Отличил, отыскал По оскалу забрал — Это смерти оскал! Ложь и зло — погляди, Как их лица грубы, И всегда позади Вороньё и гробы! Если мяса с ножа Ты не ел ни куска, Если руки сложа Наблюдал свысока, А в борьбу не вступил С подлецом, с палачом, — Значит в жизни ты был Ни при чём, ни при чём! Если, путь прорубая отцовским мечом, Ты солёные слёзы на ус намотал, Если в жарком бою испытал что по чём, — Значит нужные книги ты в детстве читал! ***
Если где-то в чужой, неспокойной ночи,
Ты споткнулся и ходишь по краю — Не таись, не молчи, до меня докричи, Я твой голос услышу, узнаю. Если с пулей в груди ты лежишь в спелой ржи - Потерпи: я спешу - и усталости ноги не чуют! Мы вернемся туда, где и воздух и травы врачуют, - Только ты не умри, только кровь удержи!.. Если конь под тобой, ты домчи, доскачи - Конь дорогу отыщет буланый В те края, где всегда бьют живые ключи, - И они исцелят твои раны! Где же ты - взаперти или в долгом пути? На каких ты сейчас перепутиях и перекрестках? Может быть, ты устал, приуныл, заблудился в трех соснах - И не можешь обратно дорогу найти?.. Здесь такой чистоты из-под снега ручьи - Не найдешь, не придумаешь краше! Здесь цветы, и кусты, и деревья – ничьи, Стоит нам захотеть - будут наши! Если трудно идешь - по колени в грязи Да по острым камням, босиком по воде по студеной, - Пропыленный, обветренный, дымный, огнем опаленный - Хоть какой, - доберись, добреди, доползи!.. ***
Дурацкий сон, как кистенём,
Избил нещадно. Невнятно выглядел я в нём И неприглядно. Во сне я лгал и предавал, И льстил легко я... А я и не подозревал В себе такое! Ещё сжимал я кулаки И бил с натугой, Но — мягкой кистию руки, А не упругой. Тускнело сновиденье, но Опять являлось. Смыкал я веки — и оно Возобновлялось! Я не шагал, а семенил, На ровном брусе Ни разу ногу не сменил — Трусил и трусил. Я перед сильным — лебезил, Пред злобным — гнулся... И сам себе я мерзок был, Но не проснулся. Да это бред — я свой же стон Слыхал сквозь дрёму! Но это мне приснился сон, А не другому. Очнулся я — и разобрал Обрывок стона, И с болью веки разодрал, Но облегчённо. И сон повис на потолке, И распластался... Сон — в руку ли? И вот в руке Вопрос остался. Я вымыл руки — он в спине Холодной дрожью! Что было правдою во сне, Что было ложью? Коль это сновиденье — мне Ещё везенье! Но — если было мне во сне Ясновиденье?! Сон — отраженье мыслей дня? Нет, быть не может! Но вспомню — и всего меня Перекорёжит. А после скажут: "Он вполне Всё знал и ведал!.." Мне будет мерзко, как во сне, В котором предал. Или — в костёр! Вдруг нет во мне Шагнуть к костру сил! Мне будет стыдно, как во сне, В котором струсил. Но скажут мне: "Пой в унисон! Жми что есть духу!.." И я пойму: вот это сон, Который в руку! Мой Гамлет
Я только малость объясню в стихе —
На всё я не имею полномочий... Я был зачат, как нужно, во грехе — В поту и в нервах первой брачной ночи. Я знал, что, отрываясь от земли, Чем выше мы, тем жёстче и суровей; Я шёл спокойно — прямо в короли И вёл себя наследным принцем крови. Я знал — всё будет так, как я хочу. Я не бывал внакладе и в уроне. Мои друзья по школе и мечу Служили мне, как их отцы — короне. Не думал я над тем, что говорю, И с лёгкостью слова бросал на ветер. Мне верили и так, как главарю, Все высокопоставленные дети. Пугались нас ночные сторожа, Как оспою, болело время нами. Я спал на кожах, мясо ел с ножа И злую лошадь мучил стременами. Я знал — мне будет сказано: "Царуй!" — Клеймо на лбу мне рок с рожденья выжег. И я пьянел среди чеканных сбруй, Был терпелив к насилью слов и книжек. Я улыбаться мог одним лишь ртом, А тайный взгляд, когда он зол и горек, Умел скрывать, воспитанный шутом. Шут мёртв теперь: "Аминь!" Бедняга Йорик!.. Но отказался я от дележа Наград, добычи, славы, привилегий: Вдруг стало жаль мне мёртвого пажа, Я объезжал зелёные побеги... Я позабыл охотничий азарт, Возненавидел и борзых и гончих, Я от подранка гнал коня назад И плетью бил загонщиков и ловчих. Я видел — наши игры с каждым днём Всё больше походили на бесчинства. В проточных водах по ночам, тайком Я отмывался от дневного свинства. Я прозревал, глупея с каждым днём, Я прозевал домашние интриги. Не нравился мне век и люди в нём Не нравились. И я зарылся в книги. Мой мозг, до знаний жадный как паук, Всё постигал: недвижность и движенье, — Но толка нет от мыслей и наук, Когда повсюду — им опроверженье. С друзьями детства перетёрлась нить. Нить Ариадны оказалась схемой. Я бился над словами — "быть, не быть", Как над неразрешимою дилеммой. Но вечно, вечно плещет море бед, В него мы стрелы мечем — в сито просо, Отсеивая призрачный ответ От вычурного этого вопроса. Зов предков слыша сквозь затихший гул, Пошёл на зов, — сомненья крались с тылу, Груз тяжких дум наверх меня тянул, А крылья плоти вниз влекли, в могилу. В непрочный сплав меня спаяли дни — Едва застыв, он начал расползаться. Я пролил кровь, как все. И, как они, Я не сумел от мести отказаться. А мой подъём пред смертью есть провал. Офелия! Я тленья не приемлю. Но я себя убийством уравнял С тем, с кем я лёг в одну и ту же землю. Я Гамлет, я насилье презирал, Я наплевал на Датскую корону,— Но в их глазах — за трон я глотку рвал И убивал соперника по трону. А гениальный всплеск похож на бред, В рожденье смерть проглядывает косо. А мы всё ставим каверзный ответ И не находим нужного вопроса. Кони Привередливые
Вдоль обрыва, по-над пропастью, по самому по краю
Я коней своих нагайкою стегаю, погоняю... Что-то воздуху мне мало — ветер пью, туман глотаю... Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю! Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Вы тугую не слушайте плеть! Но что-то кони мне попались привередливые — И дожить не успел, мне допеть не успеть. Я коней напою, я куплет допою — Хоть мгновенье ещё постою на краю... Сгину я — меня пушинкой ураган сметёт с ладони, И в санях меня галопом повлекут по снегу утром... Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони, Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту! Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Не указчики вам кнут и плеть! Но что-то кони мне попались привередливые — И дожить не успел, мне допеть не успеть. Я коней напою, я куплет допою — Хоть мгновенье ещё постою на краю... Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий. Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?! Или это колокольчик весь зашёлся от рыданий, Или я кричу коням, чтоб не несли так быстро сани?! Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее! Умоляю вас вскачь не лететь! Но что-то кони мне попались привередливые... Коль дожить не успел, так хотя бы — допеть! Я коней напою, я куплет допою — Хоть мгновенье ещё постою на краю... БОРИС ГРЕБЕНЩИКОВ Болота Невы
Мои жилы, как тросы, моя память как лед
Мое сердце как дизель, кровь словно мед Но мне выпало жить здесь, среди серой травы В обмороченной тьме, на болотах Невы. Где дома - лишь фасады, а слова - пустоцвет
И след сгоревшей звезды, этот самый проспект Я хотел быть как солнце, стал как тень на стене И неотпетый мертвец сел на плечи ко мне. И с тех пор я стал видеть, что мы все как в цепях
И души мертвых солдат на еловых ветвях Молча смотрят, как все мы кружим вальс при свечах Каждый с пеплом в руке и мертвецом на плечах. Будет день всепрощенья - бог с ним, я не дождусь
Я нашел как уйти, и я уйду и вернусь, Я вернусь с этим словом, как с ключом синевы Отпустить их домой Всех их, кто спит на болотах Невы. Плоскость
Мы стояли на плоскости
с переменным углом отраженья, Наблюдая закон, приводящий пейзажи в движенье; Повторяя слова, лишенные всякого смысла, Но без напряженья, без напряженья... Их несколько здесь -
измеряющих время звучаньем, На хороший вопрос готовых ответить мычаньем; И глядя вокруг, я вижу, что их появленье Весьма неслучайно, весьма неслучайно... С той стороны зеркального стекла
Последний дождь - уже почти не дождь;
Смотри, как просто в нем найти покой. И если верить в то, что завтра будет новый день, Тогда совсем легко.. Ах, только б не кончалась эта ночь;
Мне кажется, мой дом уже не дом. Смотри, как им светло - они играют в жизнь свою На стенке за стеклом. Мне кажется, я узнаю себя
В том мальчике, читающем стихи; Он стрелки сжал рукой, чтоб не кончалась эта ночь, И кровь течет с руки. Но кажется, что это лишь игра
С той стороны зеркального стекла; А здесь рассвет, но мы не потеряли ничего: Сегодня тот же день, что был вчера. Сталь
Я не знаю, зачем ты вошла в этот дом,
Но давай проведем этот вечер вдвоем; Если кончится день, нам останется ром, Я купил его в давешней лавке. Мы погасим весь свет, и мы станем смотреть,
Как соседи напротив пытаются петь, Обрекая бессмертные души на смерть, Чтоб остаться в живых в этой давке. Здесь дворы как колодцы, но нечего пить;
Если хочешь здесь жить, то умерь свою прыть, Научись то бежать, то слегка тормозить, Подставляя соседа под вожжи. И когда по ошибке зашел в этот дом
Александр Сергеич с разорванным ртом, То распяли его, перепутав с Христом, И узнав об ошибке днем позже. Здесь развито искусство смотреть из окна,
И записывать тех, кто не спит, имена. Если ты невиновен, то чья в том вина? Важно первым успеть с покаяньем. Ну а ежели кто не еще, а уже,
И душа как та леди верхом в неглиже, То Вергилий живет на втором этаже, Он поделится с ним подаяньем. Здесь вполголоса любят, здесь тихо кричат,
В каждом яде есть суть, в каждой чаше есть яд; От напитка такого поэты не спят, Издыхая от недосыпанья. И в оправе их глаз - только лед и туман,
Но порой я не верю, что это обман; Я напитком таким от рождения пьян, Это здешний каприз мирозданья. Нарисуй на стене моей то, чего нет;
Твое тело как ночь, но глаза как рассвет. Ты - не выход, но, видимо, лучший ответ; Ты уходишь, и я улыбаюсь... И назавтра мне скажет повешенный раб:
"Ты не прав, господин"; и я вспомню твой взгляд, И скажу ему: "Ты перепутал, мой брат: В этой жизни я не ошибаюсь". ВАДИМ КУРЫЛЁВ Четверг
Если был четвергом, значит, день отличаешь от ночи,
В параллельной вселенной оставил вчерашнюю даль, Если пел о любви, значит, верил, что это возможно, Только тайну не ту, что хотел, разгадал. Опустившись на дно чёрно-белого дня, улыбнулся, Сняв с плечей своих пару изношенных снов, Из сетей доставая вчерашние запахи неба, Отпустил на свободу ненужный цветной улов. Завернувшись в неделю, как в листья изодранной книги, Неуверенный в том, что когда-то их сможешь прочесть, Опустил свои руки в застывшую память, Написав на снегу никому непонятную весть. Онемевшее небо не знает ни места, ни срока, И звезда не зажглась над твоей головой, А седая гора на земле не находит пророка, С головою поросшего сорной травой. Всей палитры цвета снова кружат в отчаянной пляске, Вчера просто любовь, а сегодня грех, Чтоб опять отделить друг от друга все эти краски Разноцветную среду сменяет четверг. Если был четвергом, значит, свет отличаешь от тени, От неба землю, от нимбов рога, Если пел о любви, значит, верил, что это возможно, Но наденешь ли снова костюм четверга? Последний Адам Мне напишет любовь на обрывках ветров,
В переполненном небе рождая печаль. Все ковры самолеты опустятся здесь, Из узоров слагая свой первый февраль. Населяя душой недостроенный дом, Как поверить, что числа откроют секрет. В этом лучшем из несовершенных миров, Кто окажется словом которого нет? Между тайной и явью пробитых копьем, Обезвреженный ветер и шепот часов. Сон, за сном собирая адамовы дни, Наполняется парус дыханьем ловцов. Мы ступили на край недопетого дня,
Поменяв в темноте выраженье лица. Наши сны освещает половина луны, Потерявшая в небе своего близнеца. Что ты ищешь, как ты любишь? Что ты знаешь там, На пороге вечной жизни, последний Адам? Войны За Любовь
Раскололось небо, как тонкое стекло,
неужели мне сегодня вновь не повезло? Поднимаю руки, но летать - не петь видно мало просто этого хотеть. Ожил пересмешник, рушится стена,
а моя дорога дальше что-то не видна, вышел - оглянулся, а вокруг темно жил совсем недавно, а умер так давно. Звезды то погаснут, то зажгутся вновь,
времена лихие - войны за любовь. Кто-то опустился на небесный трон - мне опять осколок неба падает в ладонь, но на нем не звезды, а лишь кометы след - сколько, я не помню, мне сегодня лет. Храмы строим вместе - молимся врозь закрывай страницу и не надо больше слез. Три коротких слова песней назови - и опять, как прежде, в поисках любви. Звезды то погаснут, то зажгутся вновь, времена лихие - войны за любовь. Старые Сны
Разметавшийся сон за экраном окна,
расплетающий ткани забытых мелодий, несущийся вором по чердакам - хозяин бескрайних ночных угодий. Как приколотый ночью к гранитному дну, я фарфоровой куклой, пугающей день, снова здесь остаюсь в поседевшем бреду, и опять отпускаю на свет свою тень. Черной лиговской пылью на старом окне остаются забытые с детства слова, а уроки огня, как уроки зимы, ярко-белыми прядями на головах. Кто отважится лечь на холодный асфальт между статуй деревьев музея-двора, чтоб отдать в этот город хоть каплю тепла чтобы было сейчас, а не только вчера. Уходящие песни отпущены вверх, я не слышу начал, я не вижу хвостов, только несколько перьев лежат на земле, как лежат на земле и других городов. Разводные мосты, заводные дома перечеркнуты снегом, как старые сны, не растает ли вместе со снами и он - этот город Любви, этот город Войны. А на пыльном стекле только след от минут- в сотый раз мое время меняет свой цвет, уходя - уходи, забывая - забудь, то, что знаешь сейчас - вот сейчас уже нет. По музеям любви, по музеям беды пробираются тени безжалостных снов, снова белая ночь, погасившая дни и забытые тени прошлых веков. Но, как безжалостны старые сны в колодцах пустых дворов, и тают сомнения в свете Луны, и время выходит из берегов... Степной Волк
Степной волк, бредущий молча по книжным полкам внешнего мира, летучей пеной над морем страданий плывет в небе твоя квартира зачем верить в то, что будет твои тайны расставлены на доске, твои боги - это просто люди. какой праздник тебя согреет, какой запах достоин вниманья но скоро к подножию ночи осядет ветер и ангел поднимет крылья желаний. какие краски спрятаны в белом, и чья боль утопает в красном... заряд долга не подходит к концу, но ты заметаешь следы напрасно во тьме сердца семя прошлой жизни степным эльфам подрезаны крылья глаза волка ищут тебя в зеркалах, но зеркала завешаны пылью. Прощай сказка, огонь дракона, под черным солнцем ушедшего лета сгорели крылья из поролона и опять превращаются в тыквы кареты. Искать смерти, любить волчицу, листом желтым висеть на ветке, гореть солнцем, мерзнуть луною,- здесь все дела недостаточно редки степной волк в капкане иллюзий грызет камни в пустой надежде менять лица - сомнительный выход, тебя узнают в любой одежде. Партизаны Любви
Партизаны любви на бессонном снегу
Погибаем от холода, стекол и стали. В лебедином пере депеша с небес Опустилась в огонь нашей светлой печали. Партизаны любви, кто зовёт нас сюда – За решётками птицы, на привязи звери? Зеркалами страниц под асфальтом столиц Режут наши печали скользящие двери… Мы теряем минуты на прогнувшемся льду, Мы на нервном луче заходящего сердца Прожигаем словами предрассветные сны, Чтоб свободы горячим туманом согреться. Мы не знаем паролей, не строим засад, Мы замёрзшие крылья мостов над Невою, Под напором дождей не отходим назад, Регулярным ветрам не сдаёмся без боя. По безумиям улиц, по фантазиям крыш Мы идём, утопая в осенних дорогах. Как опавшие листья, отсыревшие дни Затерялись в ушедшей весны эпилогах. Мы ночною иглою вонзимся во тьму Через тонкую кожу померкшего неба И откроем глаза на другом берегу Без греха и вины, без вина и без хлеба… Пишут знаки судьбы партизаны любви На залатанной ленте перил эскалатора. После судорог дня обгоревшая ночь Заблудившимся светом скользит по туннелю в неизбежное завтра… ***
Я знал тебя дважды когда-то давно
На небе и на земле. И я видел ангелов, спавших с тобой, И лица их были в золе. В распахнутой книге, оставленной кем-то На той стороне Луны, Я демонов видел, любивших тебя, И лица их были бледны. Гонимые ветром пыльных дорог, По миру идут твои сны. Их белые крылья испачканы грязью И почти не видны. А лестница в небо – из тонких верёвок, С собой ничего не возьмешь. Останется здесь и добро, и зло, И правда твоя, и ложь. ОСИП МАНДЕЛЬШТАМ ***
Заблудился я в небе - что делать? Тот, кому оно близко,- ответь! Легче было вам, Дантовых девять Атлетических дисков, звенеть. Не разнять меня с жизнью: ей снится Убивать и сейчас же ласкать, Чтобы в уши, в глаза и в глазницы Флорентийская била тоска. Не кладите же мне, не кладите Остроласковый лавр на виски, Лучше сердце мое разорвите Вы на синего звона куски... И когда я усну, отслуживши, Всех живущих прижизненный друг, Он раздастся и глубже и выше - Отклик неба - в остывшую грудь. *** На страшной высоте блуждающий огонь! Но разве так звезда мерцает? Прозрачная звезда, блуждающий огонь,- Твой брат, Петрополь, умирает! На страшной высоте земные сны горят, Зеленая звезда летает. О, если ты звезда,- воды и неба брат,- Твой брат, Петрополь, умирает! Чудовищный корабль на страшной высоте Несется, крылья расправляет... Зеленая звезда,- в прекрасной нищете Твой брат, Петрополь, умирает. Прозрачная весна над черною Невой Сломалась, воск бессмертья тает... О, если ты звезда,- Петрополь, город твой, Твой брат, Петрополь, умирает! *** Паденье - неизменный спутник страха, И самый страх есть чувство пустоты. Кто камни нам бросает с высоты, И камень отрицает иго праха? И деревянной поступью монаха Мощеный двор когда-то мерил ты: Булыжники и грубые мечты -- В них жажда смерти и тоска размаха! Так проклят будь готический приют, Где потолком входящий обморочен И в очаге веселых дров не жгут. Немногие для вечности живут, Но если ты мгновенным озабочен - Твой жребий страшен и твой дом непрочен! *** Возьми на радость из моих ладоней Немного солнца и немного меда, Как нам велели пчелы Персефоны. Не отвязать неприкрепленной лодки, Не услыхать в меха обутой тени, Не превозмочь в дремучей жизни страха. Нам остаются только поцелуи, Мохнатые, как маленькие пчелы, Что умирают, вылетев из улья. Они шуршат в прозрачных дебрях ночи, Их родина - дремучий лес Тайгета, Их пища - время, медуница, мята. Возьми ж на радость дикий мой подарок, Невзрачное сухое ожерелье Из мертвых пчел, мед превративших в солнце. *** В морозном воздухе растаял легкий дым, И я, печальною свободою томим, Хотел бы вознестись в холодном, тихом гимне, Исчезнуть навсегда, но суждено идти мне По снежной улице, в вечерний этот час Собачий слышен лай и запад не погас, И попадаются прохожие навстречу. Не говори со мной! Что я тебе отвечу? БУЛАТ ОКУДЖАВА ***
Почему мы исчезаем,
превращаясь в дым и пепел, в глинозем, в солончаки, в дух, что так неосязаем, в прах, что выглядит нелепым,- нытики и остряки? Почему мы исчезаем так внезапно, так жестоко, даже слишком, может быть? Потому что притязаем, докопавшись до истока, миру истину открыть. Вот она в руках как будто, можно, кажется, потрогать, свет ее слепит глаза... В ту же самую минуту Некто нас берет под локоть и уводит в небеса. Это так несправедливо, горько и невероятно - невозможно осознать: был счастливым, жил красиво, но уже нельзя обратно, чтоб по-умному начать. Может быть, идущий следом, зная обо всем об этом, изберет надежный путь? Может, новая когорта из людей иного сорта изловчится как-нибудь? Все чревато повтореньем. Он, объятый вдохновеньем, зорко с облака следит. И грядущим поколеньям, обоженным нетерпеньем, тоже это предстоит. ***
Читаю мемуары разных лиц.
Сопоставляю прошлого картины, что удается мне не без труда. Из вороха распавшихся страниц соорудить пытаюсь мир единый, а из тряпья одежки обветшалой - блистательный ваш облик, господа. Из полусгнивших кружев паутины - вдруг аромат антоновки лежалой, какие-то деревни, города, а в них - разлуки, встречи, именины, родная речь и свадеб поезда; сражения, сомнения, проклятья, и кринолины, и крестьянок платья... Как медуница перед розой алой - фигуры ваших женщин, господа... И не хватает мелочи, пожалуй, чтоб слиться с этим миром навсегда. Я Пишу Исторический Роман
В склянке темного стекла из-под импортного пива роза красная цвела гордо и неторопливо. Исторический роман сочинял я понемногу, пробиваясь как в туман от пролога к эпилогу. Были дали голубы, было вымысла в избытке, и из собственной судьбы я выдергивал по нитке. В путь героев снаряжал, наводил о прошлом справки и поручиком в отставке сам себя воображал. Вымысел - не есть обман. Замысел - еще не точка. Дайте дописать роман до последнего листочка. И пока еще жива роза красная в бутылке, дайте выкрикнуть слова, что давно лежат в копилке: каждый пишет, как он слышит. Каждый слышит, как он дышит. Как он дышит, так и пишет, не стараясь угодить... Так природа захотела. Почему? Не наше дело. Для чего? Не нам судить. ***
Музыкант играл на скрипке, я в глаза ему глядел,
Я не то чтоб любопытствовал - я по небу летел.
Я не то чтобы от скуки, я надеялся понять,
Как умеют эти руки эти звуки извлекать
Из какой-то деревяшки, из каких-то бледных жил,
Из какой-то там фантазии, которой он служил.
А еще ведь надо в душу к нам проникнуть и поджечь.
А чего с ней церемониться, чего ее беречь.
Счастлив дом, где пенье скрипки наставляет нас на путь.
И вселяет в нас надежду; остальное - как-нибудь.
Счастлив инструмент, прижатый к угловатому плечу,
По чьему благословению я по небу лечу.
Счастлив тот, чей путь недолог, пальцы злы, смычок остер,
Музыкант, соорудивший из души моей костер.
А душа, уж это точно, ежели обожжена,
Справедливей, милосерднее и праведней она.
***
У поэта соперника нету
Ни на улице и ни в судьбе. И когда он кричит всему свету, Это он не о вас - о себе. Руки тонкие к небу возносит, Жизнь и силы по капле губя. Догорает, прощения просит... Это он не за вас - за себя. Но когда достигает предела, И душа отлетает во тьму Поле пройдено, сделано дело... Вам решать: для чего и кому. То ли мед, то ли горькая чаша то ли адский огонь, то ли храм... Все, что было его - нынче ваше. Все для вас. Посвящается вам. ***
Быстро молодость проходит, дни счастливые крадет.
Что назначено судьбою - обязательно случится: то ли самое прекрасное в окошко постучится, то ли самое напрасное в объятья упадет. Так не делайте ж запасов из любви и доброты и про черный день грядущий не копите милосердье: пропадет ни за понюшку ваше горькое усердье, лягут ранние морщины от напрасной суеты. Жаль, что молодость мелькнула, жаль, что старость коротка. Все теперь как на ладони: лоб в поту, душа в ушибах... Но зато уже не будет ни загадок, ни ошибок - только ровная дорога до последнего звонка. БОРИС ПАСТЕРНАК Зимняя Ночь
Мело, мело по всей земле Во все пределы. Свеча горела на столе, Свеча горела. Как летом роем мошкара Летит на пламя, Слетались хлопья со двора К оконной раме. Метель лепила на стекле Кружки и стрелы. Свеча горела на столе, Свеча горела. На озаренный потолок Ложились тени, Скрещенья рук, скрещенья ног, Судьбы скрещенья. И падали два башмачка Со стуком на пол. И воск слезами с ночника На платье капал. И все терялось в снежной мгле Седой и белой. Свеча горела на столе, Свеча горела. На свечку дуло из угла, И жар соблазна Вздымал, как ангел, два крыла Крестообразно. Мело весь месяц в феврале, И то и дело Свеча горела на столе, Свеча горела. Снег Идёт
Снег идет, снег идет. К белым звездочкам в буране Тянутся цветы герани За оконный переплет. Снег идет, и всё в смятеньи, Всё пускается в полет,- Черной лестницы ступени, Перекрестка поворот. Снег идет, снег идет, Словно падают не хлопья, А в заплатанном салопе Сходит наземь небосвод. Словно с видом чудака, С верхней лестничной площадки, Крадучись, играя в прятки, Сходит небо с чердака. Потому что жизнь не ждет. Не оглянешься - и святки. Только промежуток краткий, Смотришь, там и новый год. Снег идет, густой-густой. В ногу с ним, стопами теми, В том же темпе, с ленью той Или с той же быстротой, Может быть, проходит время? Может быть, за годом год Следуют, как снег идет, Или как слова в поэме? Снег идет, снег идет, Снег идет, и всё в смятеньи: Убеленный пешеход, Удивленные растенья, Перекрестка поворот. ***
Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымает ввысь. Не надо заводить архива, Над рукописями трястись. Цель творчества - самоотдача, А не шумиха, не успех. Позорно, ничего не знача, Быть притчей на устах у всех. Но надо жить без самозванства, Так жить, чтобы в конце концов Привлечь к себе любовь пространства, Услышать будущего зов. И надо оставлять пробелы В судьбе, а не среди бумаг, Места и главы жизни целой Отчеркивая на полях. И окунаться в неизвестность, И прятать в ней свои шаги, Как прячется в тумане местность, Когда в ней не видать ни зги. Другие по живому следу Пройдут твой путь за пядью пядь, Но пораженья от победы Ты сам не должен отличать. И должен ни единой долькой Не отступаться от лица, Но быть живым, живым и только, Живым и только до конца. Август
Как обещало, не обманывая, Проникло солнце утром рано Косою полосой шафрановою От занавеси до дивана. Оно покрыло жаркой охрою Соседний лес, дома поселка, Мою постель, подушку мокрую, И край стены за книжной полкой. Я вспомнил, по какому поводу Слегка увлажнена подушка. Мне снилось, что ко мне на проводы Шли по лесу вы друг за дружкой. Вы шли толпою, врозь и парами, Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня Шестое августа по старому, Преображение Господне. Обыкновенно свет без пламени Исходит в этот день с Фавора, И осень, ясная, как знаменье, К себе приковывает взоры. И вы прошли сквозь мелкий, нищенский, Нагой, трепещущий ольшаник В имбирно-красный лес кладбищенский, Горевший, как печатный пряник. С притихшими его вершинами Соседствовало небо важно, И голосами петушиными Перекликалась даль протяжно. В лесу казенной землемершею Стояла смерть среди погоста, Смотря в лицо мое умершее, Чтоб вырыть яму мне по росту. Был всеми ощутим физически Спокойный голос чей-то рядом. То прежний голос мой провидческий Звучал, не тронутый распадом: «Прощай, лазурь преображенская И золото второго Спаса Смягчи последней лаской женскою Мне горечь рокового часа. Прощайте, годы безвременщины, Простимся, бездне унижений Бросающая вызов женщина! Я — поле твоего сражения. Прощай, размах крыла расправленный, Полета вольное упорство, И образ мира, в слове явленный, И творчество, и чудотворство». ***
Во всем мне хочется дойти
До самой сути. В работе, в поисках пути, В сердечной смуте. До сущности протекших дней, До их причины, До оснований, до корней, До сердцевины. Всё время схватывая нить Судеб, событий, Жить, думать, чувствовать, любить, Свершать открытья. О, если бы я только мог Хотя отчасти, Я написал бы восемь строк О свойствах страсти. О беззаконьях, о грехах, Бегах, погонях, Нечаянностях впопыхах, Локтях, ладонях. Я вывел бы ее закон, Ее начало, И повторял ее имен Инициалы. Я б разбивал стихи, как сад. Всей дрожью жилок Цвели бы липы в них подряд, Гуськом, в затылок. В стихи б я внес дыханье роз, Дыханье мяты, Луга, осоку, сенокос, Грозы раскаты. Так некогда Шопен вложил Живое чудо Фольварков, парков, рощ, могил В свои этюды. Достигнутого торжества Игра и мука - Натянутая тетива Тугого лука. Единственные Дни
На протяженье многих зим Я помню дни солнцеворота, И каждый был неповторим И повторялся вновь без счета. И целая их череда Составилась мало-помалу - Тех дней единственных, когда Нам кажется, что время стало. Я помню их наперечет: Зима подходит к середине, Дороги мокнут, с крыш течет И солнце греется на льдине. И любящие, как во сне, Друг к другу тянутся поспешней, И на деревьях в вышине Потеют от тепла скворешни. И полусонным стрелкам лень Ворочаться на циферблате, И дольше века длится день, И не кончается объятье. ИГОРЬ СЕВЕРЯНИН ***
Жизнь догорает... Мир умирает...
Небо карает грешных людей. Бог собирает и отбирает Правых от грешных, Бог-Чудодей. Всюду ворчанье, всюду кричанье, Всюду рычанье - люди ли вы? - Но в отвечанье слышно молчанье: Люди - как тигры! Люди - как львы! Все против друга: с севера, с юга, Друг против друга - все против всех! Нет в них испуга, в голосе - вьюга, В сердце - преступность, в помыслах - грех.. Полно вам, будет! Бог вас рассудит, Бог вас очудит! Клёкот орла Мёртвых пробудит, грешников сгрудит, Верить понудит: смерть умерла! Увертюра
Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Удивительно вкусно, искристо и остро! Весь я в чем-то норвежском! Весь я в чем-то испанском! Вдохновляюсь порывно! И берусь за перо! Стрекот аэропланов! Беги автомобилей! Ветропросвист экспрессов! Крылолёт буеров! Кто-то здесь зацелован! Там кого-то побили! Ананасы в шампанском - это пульс вечеров! В группе девушек нервных, в остром обществе дамском Я трагедию жизни претворю в грезофарс... Ананасы в шампанском! Ананасы в шампанском! Из Москвы - в Нагасаки! Из Нью-Йорка - на Марс! У Бездны
О, юность! о, веры восход! О, сердца взволнованный сад! И жизнь улыбалась: «вперед!» И смерть скрежетала: «назад».. То было когда-то тогда, То было тогда, когда нет... Клубились, звенели года — Размерены, точно сонет. Любил, изменял, горевал, Звал смерти, невзгоды, нужду. И жизнь, как пират — моря вал, Добросила к бездне. Я жду! Я жду. Я готов. Я без лат. Щит согнут, и меч мой сдает. И жизнь мне лепечет: «назад»... А смерть торжествует: «вперед!» Десять Лет
Десять лет - грустных лет!- как заброшен в приморскую глушь я. Труп за трупом духовно родных. Да и сам полутруп. Десять лет - страшных лет!- удушающего равнодушья Белой, красной - и розовой - русских общественных групп. Десять лет! - тяжких лет!- обескрыливающих лишений, Унижений щемящей и мозг шеломящей нужды. Десять лет - грозных лет!- сатирических строф по мишени, Человеческой бесчеловечной и вечной вражды. Десять лет - странных лет!- отреченья от многих привычек, На теперешний взгляд - мудро-трезвый,- ненужно дурных... Но зато столько ж лет рыб, озер, перелесков и птичек. И встречанья у моря ни с чем не сравнимой весны! Но зато столько ж лет, лет невинных, как яблоней белых Неземные цветы, вырастающие на земле, И стихов из души, как природа свободных и смелых, И прощенья в глазах, что в слезах, и - любви на челе! Квадрат Квадратов
Никогда ни о чем не хочу говорить... О поверь! Я устал, я совсем изнемог... Был года палачом,- палачу не парить... Точно зверь, заплутал меж поэм и тревог... Ни о чем никогда говорить не хочу... Я устал... О поверь! Изнемог я совсем... Палачом был года,- не парить палачу... Заплутал, точно зверь, меж тревог и поэм... Не хочу говорить никогда ни о чем... Я совсем изнемог... О поверь! Я устал... Палачу не парить!.. был года палачом... Меж поэм и тревог, точно зверь, заплутал... Говорить не хочу ни о чем никогда!.. Изнемог я совсем, я устал, о поверь! Не парить палачу!.. палачом был года! Меж тревог и поэм заплутал, точно зверь!.. ЛЕОНИД ФИЛАТОВ ***
О, не лети так, жизнь, слегка замедли шаг.
Другие вон живут, неспешны и подробны.
А я живу - мосты, вокзалы, ипподромы.
Промахивая так, что только свист в ушах
О не лети так жизнь, уже мне много лет.
Позволь перекурить, хотя б вон с тем пьянчужкой.
Не мне, так хоть ему, бедняге, посочуствуй.
Ведь у него, поди, и курева то нет.
О не лети так жизнь, мне важен и пустяк.
Вот город, вот театр. Дай прочитать афишу.
И пусть я никогда спектакля не увижу,
Зато я буду знать, что был такой спектакль
О не лети так жизнь, я от ветров рябой.
Мне нужно этот мир как следует запомнить.
А если повезет, то даже и заполнить,
Хоть чьи-нибудь глаза, хоть сколь-нибудь собой.
О не лети так жизнь, на миг хоть, задержись.
Уж лучше ты меня калечь, пытай, и мучай.
Пусть будет все - тюрьма, болезнь, несчастный случай.
Я все перенесу, но не лети так, жизнь.
Пушкин
Тает желтый воск свечи,
Стынет крепкий чай в стакане,
Где-то там, в седой ночи,
Едут пьяные цыгане.
Полно, слышишь этот смех?
Полно, что ты, в самом деле?!
Самый белый в мире снег
Выпал в день твоей дуэли.
Знаешь, где-то там вдали,
В светлом серпантинном зале
Молча встала Натали
С удивленными глазами.
В этой пляшущей толпе,
В центре праздничного зала,
Будто свечка по тебе,
Эта женщина стояла.
Встала и белым-бела
Разом руки уронила,
Значит, все-таки, была,
Значит, все-таки, любила!
Друг мой, вот вам старый плед!
Друг мой, вот вам чаша с пуншем!
Пушкин, Вам за тридцать лет,
Вы совсем мальчишка, Пушкин!
Тает желтый воск свечи,
Стынет крепкий чай в стакане,
Где-то там, в седой ночи,
Едут пьяные цыгане...
***
Вот улетишь, парус наладишь.
Врач был латыш - светлый, как ландыш.
Сложим вот так белые руки.
Жизнь не берет нас на поруки.
Ангел стоял возле кровати,
Как санитар в белом халате,
Август стоял прямо над моргом,
Август дышал солнцем и морем.
Я уплывал в белой сирени.
У трубачей губы серели.
Это опять мамина странность.
Я же просил - без оркестрантов.
А над Москвой трубы дымили.
Стыл ипподром в пене и в мыле.
В тысячный раз шел образцово
Детский спектакль у Образцова.
И, притомясь, с летней эстрадки,
Мучали вальс те оркестранты.
Чей это гнев, или немилость?
В мире ничто не изменилось...
Я уплывал в белой сирени.
У трубачей губы серели.
Это опять мамина странность.
Я же просил - без оркестрантов.
Високосный Год
О, високосный год – проклятый год
Как мы о нем беспечно забываем
И доверяем жизни хрупкий ход
Всё тем же пароходам и трамваям
А между тем в злосчастный этот год
Нас изучает пристальная линза
Из тысяч лиц – не тот..., не тот..., не тот...
Отдельные выхватывая лица
И некая верховная рука
В чьей воле все кончины и отсрочки
Раздвинув над толпою облака
Выхватывает нас поодиночке
А мы бежим, торопимся, снуем
Причин спешить и впрямь довольно много
И вдруг о смерти друга узнаем
Наткнувшись на колонку некролога
И стоя в переполненном метро
Готовимся увидеть это в яви:
Вот он лежит, лицо его мертво,
Вот нет его, вот он в могильной яме
Переменив прописку и родство,
Он с ангелами топчет звездный гравий
И все что нам осталось от него -
С полдюжины случайных фотографий
Случись мы рядом с ним в тот жуткий миг
И Смерть бы проиграла в поединке:
Она б она взяла за воротник,
А мы бы ухватились за ботинки
Но что тут толковать, коль пробил час
Слова отныне мало что решают
И сказанные десять тысяч раз
Они друзей, увы, не воскрешают
Ужасный год - кого теперь винить?
Погоду ли, с ее дождем и градом?
Жить можно врозь и даже не звонить
Но в високосный год держаться рядом
Из цикла пародий «Таганка-75»
Роберту Рождественскому
Может, это прозвучит
Резко,
Может, это позвучит
Дерзко.
Но в театры я хожу
Редко.
А Таганку не люблю
С детства.
Вспоминается такой
Казус,
Вспоминается такой
Случай:
Подхожу я как-то раз
К кассе,
Эдак скромно, как простой
Слуцкий.
Говорю, преодолев
Робость, -
А народищу кругом -
Пропасть! -
Мол, поскольку это я,
Роберт,
То нельзя ли получить
Пропуск?..
А кассир у них точь-в-точь
Робот,
Смотрит так, что прямо дрожь
Сводит:
"Ну и что с того, что ты -
Роберт?
Тут до черта таких
Ходит!"
Вот же, думаю себе,
Дурни! -
А в толпе уже глухой
Ропот! -
Да сейчас любой олень
В тундре
Объяснит вам, кто такой Роберт!
В мире нет еще такой
Стройки,
В мире нет еще такой
Плавки,
Чтоб я не посвятил
Строчки,
Чтоб я ей не уделил
Главки!
Можно Лермонтова знать
Плохо,
Можно Фета пролистать
Вкратце,
Можно вовсе не читать
Блока,
Но... Всему же есть предел,
Братцы!
...Но меня, чтоб я не стал
Драться,
Проводили до дверей
Группой...
Я Таганку не люблю,
Братцы.
Нехороший там народ,
Грубый.
МАРИНА ЦВЕТАЕВА ***
Моим стихам, написанным так рано,
Что и не знала я, что я - поэт, Сорвавшимся, как брызги из фонтана, Как искры из ракет, Ворвавшимся, как маленькие черти, В святилище, где сон и фимиам, Моим стихам о юности и смерти, - Нечитанным стихам! - Разбросанным в пыли по магазинам (Где их никто не брал и не берет!), Моим стихам, как драгоценным винам, Настанет свой черед. ***
В огромном городе моем - ночь.
Из дома сонного иду - прочь И люди думают: жена, дочь,- А я запомнила одно: ночь. Июльский ветер мне метет - путь, И где-то музыка в окне - чуть. Ах, нынче ветру до зари - дуть Сквозь стенки тонкие груди - в грудь. Есть черный тополь, и в окне - свет, И звон на башне, и в руке - цвет, И шаг вот этот - никому - вслед, И тень вот эта, а меня - нет. Огни - как нити золотых бус, Ночного листика во рту - вкус. Освободите от дневных уз, Друзья, поймите, что я вам - снюсь. ***
Вот опять окно,
Где опять не спят. Может - пьют вино, Может - так сидят. Или просто - рук Не разнимут двое. В каждом доме, друг, Есть окно такое. Не от свеч, от ламп темнота зажглась: От бессонных глаз! Крик разлук и встреч - Ты, окно в ночи! Может - сотни свеч, Может - три свечи... Нет и нет уму Моему покоя. И в моем дому Завелось такое. Помолись, дружок, за бессонный дом, За окно с огнем! ***
Под лаской плюшевого пледа
Вчерашний вызываю сон. Что это было? — Чья победа? — Кто побежден? Всё передумываю снова, Всем перемучиваюсь вновь. В том, для чего не знаю слова, Была ль любовь? Кто был охотник? — Кто — добыча? Всё дьявольски-наоборот! Что понял, длительно мурлыча, Сибирский кот? В том поединке своеволий Кто, в чьей руке был только мяч? Чье сердце — Ваше ли, мое ли Летело вскачь? И все-таки — что ж это было? Чего так хочется и жаль? Так и не знаю: победила ль? Побеждена ль? ***
Б.Пастернаку
Рас-стояние: версты, мили... Нас рас-ставили, рас-садили, Чтобы тихо себя вели По двум разным концам земли. Рас-стояние: версты, дали... Нас расклеили, распаяли, В две руки развели, распяв, И не знали, что это - сплав Вдохновений и сухожилий... Не рассорили - рассорили, Расслоили... Стена да ров. Расселили нас, как орлов- Заговорщиков: версты, дали... Не расстроили - растеряли. По трущобам земных широт Рассовали нас, как сирот. Который уж, ну который - март?! Разбили нас - как колоду карт! ***
Если душа родилась крылатой —
Что ей хоромы — и что ей хаты! Что Чингис-Хан ей и о — Орда! Два на миру у меня врага, Два близнеца, неразрывно-слитых: Голод голодных — и сытость сытых! ***
Уж сколько их упало в эту бездну,
Разверзтую вдали! Настанет день, когда и я исчезну С поверхности земли. Застынет все, что пело и боролось, Сияло и рвалось. И зелень глаз моих, и нежный голос, И золото волос. И будет жизнь с ее насущным хлебом, С забывчивостью дня. И будет все - как будто бы под небом И не было меня! Изменчивой, как дети, в каждой мине, И так недолго злой, Любившей час, когда дрова в камине Становятся золой. Виолончель, и кавалькады в чаще, И колокол в селе... - Меня, такой живой и настоящей На ласковой земле! К вам всем - что мне, ни в чем не знавшей меры, Чужие и свои?!- Я обращаюсь с требованьем веры И с просьбой о любви. И день и ночь, и письменно и устно: За правду да и нет, За то, что мне так часто - слишком грустно И только двадцать лет, За то, что мне прямая неизбежность - Прощение обид, За всю мою безудержную нежность И слишком гордый вид, За быстроту стремительных событий, За правду, за игру... - Послушайте!- Еще меня любите За то, что я умру. ***
Не думаю, не жалуюсь, не спорю.
Не сплю. Не рвусь ни к солнцу, ни к луне, ни к морю, Ни к кораблю. Не чувствую, как в этих стенах жарко, Как зелено в саду. Давно желанного и жданного подарка Не жду. Не радует ни утро, ни трамвая Звенящий бег. Живу, не видя дня, позабывая Число и век. На, кажется, надрезанном канате Я - маленький плясун. Я - тень от чьей-то тени. Я - лунатик Двух темных лун. ЮРИЙ ШЕВЧУК ***
Соскочивший с дороги, упавший на полном ходу,
Все для драки готово с землею спиною к спине, Я смотрел на настигшее время и в смертном бреду Прошептал твое имя, и мир обратился во мне. Что-то было не помню еще, их глаза-голоса
Чьи-то рвали дома, кто-то вешал и бил фонари, Над Москвою горели непроданные небеса, Мы смотрели на них, задыхаясь от этой зари. Так тревожно любить - ворожили на мне не дыша
Твои лица и пальцы, врачи отпускали грехи. В этой длинной стране дураки умирают спеша, Чтобы, снова родившись, писать неземные стихи. Я пронес твое имя, назвал берега всех дорог
Верным словом Любовь, с запятыми - прощай и прости. На стальных облаках косит прошлое ревностный Бог, Подрезая людей, чтоб они продолжали расти. ***
Неоднозначность неприступной ноты,
Висящей между горлом и диваном, В письме, где ты кричишь мне ветром рваным, Больным аккордом: «Где ты? С кем ты? Кто ты?». В незрячем мире, сумрачном и странном,
Под одеялом гробовой доскою Ты не физически угощаешь раем, Такою гениальную тоскою. Хрусталь над пропастью несбывшегося ваза
Еще стоит, пока поет она – Та нота еле видящего глаза, И плохо слышащая вторит ей страна. Про что все звуки? Что бы мы узнали,
Коснувшись тайн иного бытия? Про что все басни? Музы вне морали, И не за песни судит судия. Чего кричишь? Я рад все это слышать!
Из нот таких остывших правит храм. Под нами не земля уже, а съехавшая крыша, И мы намного ближе к небесам. ***
Иудей, в третьем рейхе каменном,
С номерами цивилизации, За московской стеной засаленной Я сутулой брожу информацией. Не убито лицо еще голодом,
Все же пищи небесной хочется. Полусердце не крыли золотом, Но ведь есть и во мне от зодчества. Что-то есть и во мне от радио,
Сериала, любовной повести. Я, как Цезарь, глотаю стадии, Во дворце, где зарежут новости. Еще несколько миль до старости.
Боль пространство скрутила временем. Умереть молодым, да в радости - Значит встретиться с собственным теменем. Мне другого хотелось бы творчества.
Звезды - тексты Его аннотации. Как пошляк на смешной презентации - Поднимаю тост за одиночество. Метель Августа
Небо звездное, метель августа,
На дороге - машин канителица, Возят засуху, а мне радостно, Знаю точно: погода изменится, Я смотрю наверх, там, где мы живем -
Так все тихо, сухо, да правильно. Я ж из тех, кому нет победы днем, Я - как степь, дышу сном неправедным. Я по засухе - ведро полное,
Между фар - лисой, живьем пламени. Я так мал, а вокруг все огромное, И плевать, что не ружья да не знамени. Небо звездное, сердце августа,
Оглянись, рассветает пророчество, Тело - степь - мое одиночество, Смерти нет, но всегда пожалуйста. Небо звездное, руки августа,
На дороге - машин метелица, Что пожнем, когда пыль рассеется, Степь красна, как чернила Фауста. Ночь светла, как круги от времени,
Что забросил я в смерть уставшую, Все дороги растут из семени, Недошедшего да не доставшего. Жду от нового века белого
Продолжения понимания, Что мы - часть всего безответного, Что мы - ночь всего ожидания. Новое сердце взорвется над нами,
Новая жизнь позовет за собой, И, освященный седыми богами, Я, как на праздник, пойду за тобой. В Час Когда Усну
В час, когда усну я последним сном,
Молча отпущу стоящих за углом, Что сто лет хранят старый добрый хлам. Берите, это вам, берите, это вам. В небо запущу белый, белый храм.
Не верьте, это вам, поверьте, это вам Первую любовь, объятья милых дам. Любите, это вам, все это тоже вам. Оставляю зло и добро друзьям.
Воюйте, это вам, прощайте, это вам И исчезнет след мой в конце пути. Будьте, мира вам другого не найти... |
  |
© 2007
